В славном городе Черновцы, где, по выражению одного уязвлённого кулика, сам "киевский поезд стоял 15 минут", до Второй мировой войны принадлежавшем Румынии, а до первой - и вовсе Австро-Венгрии, русский язык в первые послевоенные годы был, мягко говоря, не в ходу. Население города составляли молдаване, румыны, украинцы и евреи. Один из евреев звался Самуилом Глазерманом и был он такой старый, что помнил папу императора Франца-Иосифа. В силу этого ли обстоятельства, или какого другого, но новая советская власть Самуила Абрамовича держала за главного черновицкого еврея. Как-то раз в канун первого мая Самуила вызвал к себе председатель горисполкома и дал ему очень важное политическое задание - прочесть на общегородском праздничном митинге стих. На русском языке - подчеркнул он. Надо сказать, что Самуил Абрамович умел свободно говорить на идиш, по-немецки, по-польски, по-венгерски, по-румынски и по-украински, а вот от его русского языка заплакал бы даже памятник Тургеневу, будь таковой в Черновцах. Такой это был Ничтожный и Немощный язык в устах Самуила Глазермана. Бедный старый пуганый еврей попытался было под этим предлогом сдыхаться от великой чести повеселить общественность, но председатель обрубил его плач одной лаконичной фразой: "Абрамыч! У тебя совесть есть?" На беду свою, совесть Глазерман имел гипертрофированную, поэтому плюнул в сердцах - незаметно, в бороду - развернулся и побрёл в библиотеку. "И чтоб наизусть!" - прокричал ему в спину садист-председатель.
Всю неделю Самуил ходил, как помешанный, бормоча под нос какую-то абракадабру, поминутно сверяясь с бумажкой, на которой было еврейскими буквами записано русское стихотворение.
В день праздника Глазерман был мрачен. Выходя из дому на митинг, он, на всякий случай, захватил с собой узелок с самым необходимым и простился с женой.
Настал страшный момент, и объявили выход Чтеца. Шаркая ватными ногами, Самуил отправился на трибуну жечь глаголом. Он облизнул пересохшие губы, прокашлялся и провозгласил тоненько, но пронзительно: "Некг'асов. Мог'оз - Кг'аснынос". Сделал паузу, с тоской посмотрел на небо, набрал воздуху в грудь и закричал с ненавистью:"Одны жыды..."
Что там было у Некрасова дальше, никому в тот день узнать не удалось - продолжение утонуло.